Он стал ревновать ее и, по обычаю этих людей, бранился с нею за это вслух, не заботясь о случайных свидетелях. Дарья отвечала на это с горьким презрением, что он пьяный дурак и сам не знает, что врет, что никому не доводилось и прикоснуться к ней, да и ему дураку, хоть бы и мужу, в жизнь свою также не видать ее как бы ушей своих, если бы отец не потерял бы за ним головы ее. Тогда Аксенка по заведенному обычаю хотел побить жену, но при первой угрозе к тому Дарья ощетинилась таким решительным негодованием, что он струсил и по совету товарищей напился еще более для отваги. Сделав это, он подступил к Дарье, как ему казалось, с геройскою смелостью и решимостью, но оказалось, что он, как говорится, и лыком не вяжет; с невнятной бранью дополз он до нее на растопырках, а ему казалось, что несся он соколом выше лесу стоячего, ниже облака ходячего! Дарье не стоило большого труда уложить его под лавку на солому, приготовленную для гусей, и заложить его там доской, в которой были только небольшие прорезы для гусиных шей. Там проспал Аксенка до утра, очень испугался, очнувшись утром в гробу, стыдился рассказать о приключении своим товарищам и на несколько времени присмирел.

Дарья родила сына. Бабки и кумушки едва не замучили бедную родильницу, парили и мыли ее, трепали и катали, а, наконец, привели из жаркой бани и уложили в избе. Так как это не мужское дело, то Аксен и не принимал в нем никакого участия, но счел, впрочем, долгом напиться от радости и пойти с поздравлением к тестю и теще. Прошло дня три; крепкое сложение молодой и здоровой женщины взяло верх, и она была уже в избе своей на ногах. Муж встал со светом и пошел на работу: Дарья еще спала. На нее как-то напал такой непробудный сон, что она, проснувшись наконец довольно поздно, насилу опомнилась и сама тому дивилась. Первым движением ее было ощупать около себя ребенка -- он был тут, но лежал поперек под нею: ее вдруг будто обдало льдом; она вскочила, схватила его в руки -- он уже остывал; живой теплоты в нем уже не было. Она его заспала.