Дарья резко взвизгнула; черные глаза ее дико сверкнули, она припала к ребенку и долго, долго старалась отогреть его дыханием; вдруг остановилась, приподнялась; опять ощупала его руками, опять дико вскрикнула и вдруг облила его целым потоком горючих слез. Люди сошлись понемногу, соседи и соседки прибежали; но пора была страдная, народ большею частью на работе, дома оставались старые да малые. Дарья стояла вытянувшись во весь рост, в углу подле кутника, прижимала мертвого младенца к груди своей и, не шевелясь, поводила только кругом черными, блестящими, но будто безумными глазами. Старики и в особенности старухи входили, рассуждали вслух, кричали и горланили, подходили по нескольку раз к несчастной матери, осматривали ребенка и заверяли, что он уже не живой. Одна говорила: "Экая ты какая, Дарьюшка, да ты бы вот то и то, да ребенка-то клала бы подальше от себя, к краю, не то бы повыше, в головы, вот подико-сь, я покажу"… другая извиняла ее тем, что это у нее был первенький и дело непривычное, третья полагала, что "видно де, Дарьюшка, голубушка моя, больно крепко уснула" -- и прочее. Тут же припоминались и рассказывались все подходящие к делу былые и небывалые случаи со всеми подробностями. Натолковавшись досыта, послали наконец за родителями Дарьи, там за теткой, но всех их не было дома, тогда послали двух ребятишек в поле звать домой мужа ее, а как затем несчастная мать все еще стояла, бледная, как стена, на том же месте, крепко прижимала младенца и не давала его никому, несмотря на все убеждения и заверения, что пора де его обмыть и прибрать, то старушки расселись по лавкам и начали толковать нараспев о том, что Богдашка этот -- как называют всякого младенца до крестин -- не крещен на беду и что нельзя его хоронить на святой земле, на кладбище, а надо хоронить без попа и за оградой; что матери не видать его и на том свете, что это еще и не человек и бог не вложил в него душу, потому де в нем нет еще ни креста, ни печати дара духа святого и проч.